не ходите. Это неправда. Сегодня вечером, например…
– Сегодня вечером! Я только что взглянул на часы и, увидев, что прошло уже три минуты сверх положенного получаса, решил, что уже поздно гулять, и пошел назад.
– Но вы постоянно так делаете.
Он задумчиво посмотрел на меня.
– Может быть. Я подумаю об этом… Но о чем вы желали поговорить со мной?
– Вот именно об этом.
– Об этом?
– Да, зачем вы это делаете? Каждый вечер вы приходите сюда жужжать.
– Жужжать?
– Вы жужжите вот так.
И я изобразил его жужжание.
Он посмотрел на меня: очевидно, жужжание ему не понравилось.
– Разве я так делаю?
– Каждый вечер.
– Я не замечал. – Он остановился и посмотрел на меня серьезно. – Неужели, – сказал он, – у меня уже образовалась привычка?
– Похоже на то. Не правда ли?
Он оттянул нижнюю губу двумя пальцами и уставился в лужу у своих ног.
– Я все время напряженно думаю, – сказал он. – Хотите знать почему? Уверяю вас, сэр, что я сам не знаю, почему я это делаю, даже не знаю, что делаю это. Вы говорите правду: я никогда не заходил дальше этого поля… И это мешает вам?
Я несколько смягчился.
– Не мешает, – сказал я. – Но вообразите, что вы пишете пьесу.
– Не могу этого вообразить.
– Ну тогда вообразите, что занимаетесь чем-нибудь, что требует сосредоточенности.
– Да, конечно, – сказал он и задумался.
Он казался огорченным, и я смягчился еще больше. К тому же с моей стороны было довольно невежливо требовать от незнакомого человека объяснений, зачем он гуляет в общественном месте.
– Вы видите, – сказал он робко, – это привычка.
– Вполне согласен с вами.
– Я должен это прекратить.
– Зачем же, если это вам нравится. Притом же я не так уж занят, это совсем не обязательно.
– Вовсе нет, – возразил он, – вовсе нет. Я очень обязан вам. Мне следует воздержаться от этого. Я постараюсь. Могу я попросить вас воспроизвести еще раз это жужжание?
– Вот так, – сказал я, – «жужу, жужу»… Но знаете…
– Я очень вам обязан. Действительно, я очень рассеян. Вы правы, сэр, совершенно правы. Да, я вам очень обязан. Это прекратится. А теперь, сэр, я уже увел вас дальше, чем следует.
– Надеюсь, вы не обиделись…
– Нисколько, сэр, нисколько.
Мы посмотрели друг на друга. Я приподнял шляпу и пожелал ему доброго вечера. Он порывисто раскланялся, и мы разошлись.
У изгороди я оглянулся на удалявшегося незнакомца. Его манеры резко изменились: он шел прихрамывая, съежившись. Этот контраст с его оживленной жестикуляцией, с жужжанием почему-то растрогал меня. Я наблюдал за ним, пока он не скрылся из виду, затем поспешно вернулся в домик, к своей пьесе.
Следующие два вечера он не появлялся. Но я думал о нем и решил, что как комический тип чудака он мог бы, пожалуй, войти в мою пьесу. На третий день он зашел ко мне.
Сначала я недоумевал, почему он пришел: он вел безразличный разговор самым официальным образом, затем вдруг перешел к делу. Он желал купить у меня домик.
– Видите ли, – сказал он, – я нисколько не сержусь на вас, но вы нарушили мою старую привычку, мой дневной распорядок. Я гуляю здесь уже много лет – годы! Без сомнения, я жужжал… Вы сделали это невозможным.
Я заметил, что он мог найти другое место для прогулок.
– Нет. Здесь нет другого такого места. Это единственное. Я уже справлялся. И теперь после обеда я не знаю, куда мне идти.
– Ну, дорогой сэр, если это так важно для вас…
– Чрезвычайно важно. Видите ли, я… я – исследователь. Я занят научными изысканиями. Я живу… – Он запнулся. – Вон там, – добавил он, указывая рукой и чуть не попав мне в глаз, – в том доме с белыми трубами, за деревьями. И окружающая меня обстановка ужасна. Я накануне одного из важнейших открытий, уверяю вас, накануне одного из важнейших открытий, какие когда-либо были сделаны. Для этого нужна сосредоточенность, покой, энергия. И послеобеденное время было для меня наиболее плодотворным, у меня возникали новые идеи, новые точки зрения.
– Но почему же вам не приходить сюда по-прежнему?
– Теперь это совсем не то. Я уже не могу забыться. Я буду думать, что вы отрываетесь от вашей пьесы и следите за мной, и я не смогу сосредоточиться на своей работе… Нет! Мне необходим этот домик.
Я задумался. Конечно, мне нужно взвесить предложение, прежде чем ответить что-либо решительное. Я тогда был вообще склонен к аферам, и продажа показалась мне заманчивой. Но, во-первых, домик был не мой, даже если бы я продал его за хорошую цену, я не смог бы его передать, так как домохозяин пронюхал бы об этой сделке; во-вторых, я был обременен долгами. Очевидно, это было очень щепетильное дело. Кроме того, возможно, что Кейвор сделает какое-нибудь важное открытие, – это также интересовало меня. Мне хотелось расспросить подробнее об его изысканиях – не из корыстных целей, а просто потому, что я рад был отдохнуть от своей пьесы.
Я начал расспрашивать.
Он оказался словоохотлив, и скоро наша беседа превратилась в монолог. Он говорил как человек, долго сдерживавшийся и наконец прорвавшийся, говорил без умолку почти целый час, и я должен сознаться: слушать его было нелегко. Но все же я был доволен, что нашел предлог не работать. В это первое свидание я мало что понял в его работе. Половина его слов состояла из технических терминов, совершенно для меня непонятных, некоторые же пункты он пояснял мне при помощи элементарной (как он говорил) математики, записывая вычисления чернильным карандашом на конверте. «Да, – говорил я, – да-да… Продолжайте». Тем не менее я убедился, что это не шарлатан. Несмотря на чудаковатый вид, в нем чувствовалась сила. Во всяком случае, из его планов может что-нибудь выйти. Он рассказывал, что у него есть мастерская и три помощника, простых плотника, которых он приспособил к делу. А ведь от мастерской до бюро патентов всего один шаг. Он пригласил меня побывать у него в мастерской, на что я охотно согласился. Продажа моего домика была отложена под благовидным предлогом.
Наконец он собрался уходить, извиняясь за продолжительный визит. Беседа о своей работе, по его словам, для него редкое удовольствие. Не часто приходится встретить такого образованного слушателя, как я. С профессиональными же учеными он не общается.
– Они так мелочны, – жаловался он, – такие интриганы! В особенности когда возникает новая интересная идея… Я не хочу быть несправедливым, но…
Я человек импульсивный и сделал, может быть, необдуманное предложение. Но вспомните, что я сидел в одиночестве в Лимпне
